Детский портал СОЛНЫШКО
Призотека Игротека Фильмотека Умнотека Методитека Кладотека Семьятека Празднитека Мастеротека Библиотека Солныштека Беседотека
КОНКУРСЫ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КАЛЕНДАРИ ВИДЕОРОЛИКИ РАСКРАСКИ МАСТЕР-КЛАССЫ ЗАГАДКИ АУДИОКНИГИ ФОРУМ
 Солнышко > Родительское собрание > Они творили для детей > Валентин Берестов  • регистрация / вход •  
Родителям
 • Прелюдия
 • Выбор имени
 • Крохотульки
 • Подсолнушки
 • Дошколята
 • Любознайки
 • Подростки
 • Мама-рукодельница
 • Копилка опыта
 • За советом к логопеду
 • Приятного аппетита!
 • Скачай!
 • Будь здоров!
 • Пальчиковые игры
 • Полиглотик
 • Беседы с психологом
 • Почитай-ка
 • Игрушки для развития
Михаил Садовский
Шкаф, полный времени
главы из книги

ВАЛИСТОВ БЕЛИСТОВ

Одному ехать – и дорога долга
(русская пословица)

Сердцу мир открывается, наполняется и пустеет... и ничего с этим нельзя поделать. И собственная горькая обида утрат – ничто в сравнение с тем, что мир по большей части даже не понимает, ЧТО он потерял и катастрофически расточительно недооценил. Ах, если бы всем сестрам да по серьгам – насколько благороднее и выше стала бы наша жизнь – мир наш!
А вот в конце пятидесятых и начале шестидесятых, после сошедшей на нет "оттепели", загремели митинговые сборища по поводу поэзии. Может быть, кому-то из духовных руководителей-партократов нравилась такая "маяковщина", или они очередную программу такую насаждали, а, может, стихийно, после стольких лет жесточайшего пресса, скопилось огромное давление в обществе и выбило пробку молчания, и вырвался поэтический Джин на просторы великой советской империи.
Дворец спорта в Лужниках не вмещал доли желающих воспарить, оседлать Пегаса вместе с поэтами профессионалами – зашумели стихами площади, обеденные перерывы на заводах наполнились стихами приходящих к массам творцов, и уже традицией стал День поэзии с выходом толстенного сборника стихов (который никто не читал) и непременными встречами бригад поэтов с читателями в книжных магазинах, а вечером – в клубах. По всем городам шла эта мода из столицы, переполненной несуразным количеством пишущих и издающихся, и ещё большей массой истинных любителей изящной словесности и экзольтированной публики. Единственное, что несколько сглаживало и удерживало в рамках приличия это стихийное в двух смыслах бедствие – это искренность обоих сторон: и писателей, и читателей.
Трудно не поддаться высокой волне – всё равно, как ни сопротивляйся, поволочет за собой. И я, накануне выхода первой книжки, хоть и детской... хочу наперёд оговориться и попросить читателя не считать моё "я" "возвышающим обманом", а лишь местоимением, придающим достоверность рассказу...
Так было – это я, молодой, амбициозный, никому неизвестный (ну, ведь ещё не публиковался) забрёл в книжный магазин на углу Университетского проспекта именно в воскресный день – День поэзии – а там, в конце длинного новоявленного зрительного зала, на самом-то деле – торгового, за столом сидел молодой человек в старомодных очках с круглыми стёклами в тончайшей металлической оправе. Настоящий поэт, потому что строчки его пробивали запросто и скептицизм и нигилизм молодости, и обидчивую претензию – а почему я не выступаю!
И вдруг он читает:

Когда вокруг тебя пустыня,
Когда ещё далёк привал,
В тебе рождается гордыня:
Вот, дескать, где я побывал!

И вдруг, как мудрую усмешку
Людей, что до тебя прошли,
То вышку, то простую вешку,
Смутясь, увидишь ты вдали.

Это у автора точка в конце строки, а у меня в душе сто восклицательных знаков! Да это же Берестов! Я никогда не видел его "живьём".
Да, это ж такие стихи! Такие стихи!.. Какая там, к чёрту, амбициозность, я их знаю, я их люблю, я должен ему показать свои... обязательно... – это судьба!
Точно: это судьба. А "День поэзии" такой долгий! Всё новые и новые читатели подходят, и снова Берестов произносит свои стихи и автографы раздаёт. А я всё ближе и ближе, пересаживаясь со стула на стул, подбираюсь к столу, за которым он сидит, и он почему-то обращает на меня внимание – глаза что ли сверкали? – и спрашивает: "А Вы пишете?" И я киваю в ответ совсем счастливый от его вопроса, но решимость покидает меня, а нахальства никогда не было, и в этом безвыходном положении я интуитивно полагаюсь на мнение замечательного критика, редактора, человека – Юрия Павловича Тимофеева, выделившего из моих "опусов" некоторые стихи, извиняюсь, что они детские, и читаю "Зебру".
Читатель, снова обращаюсь к вам, если позволительно мне дать вам совет: не сопоставляйте поэтов, ибо нет поэтов больших и маленьких – это выдумка, очень злая, а припомните лучше при этом слова замечательного дирижёра Шарля Мюнша: "Музыканты делятся на две категории – на музыкантов и НЕ музыкантов".
И вот я читаю "Зебру".

Зебры, наверно,
Кушают арбузы.
Арбузы полосатые –
Зебры полосатые.
Арбузы пузатые –
Зебры пузатые.
Хвостик у арбуза,
Конечно, покороче.
Вообще,
У зебры хвост
Длинный очень.
От арбузной мякоти –
Красный язык.
От арбузных косточек
Глаза черней черник.
Когда зебра уляжется,
Кажется всем, кажется...
Будто это вообще
Арбуз огромный на бахче.

Слушатели хлопают, хотя я один из них, с галёрки, но мне, хоть и приятно, важно не это – Берестов, что скажет Берестов?!.
И он поздравляет меня – не формально поздравляет, "концовка, – говорит – отличная!" И тут я уж совсем таю и начинаю оправдываться, что, мол, концовки-то у меня плохо получаются, но вот Юрий Палыч, указал мне на это, и я постарался.
— Значит, получилась концовка?
— Отлично! – Берестов добр. А я про себя думаю: снисходителен к новичку. Но он заинтересован и просит меня:
— Не уходите, подождите меня...
— Ну, конечно!
И ещё долгие часы бесконечной встречи с читателями в этом книжном магазине. И я уже читаю свои стихи. Меня представляет сам (!) Валентин Берестов, и слушатели спрашивают, где моя книжка...

О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

Это про меня писал тогда Пастернак. Конечно. Я знал эти замечательные стихи – не знал, что про меня. Он же тоже не знал, "когда пускался", это про всех про нас – поэтов и не поэтов... и Валентин Дмитриевич не знал...
Я провожаю его домой. Это далеко. Потом, много лет спустя, там протянули метро и сделали станцию "Проспект Вернадского"... а мне оттуда ещё обратно на Мытную... и эта дорога от него к себе, и от себя к нему на почти сорок лет до его кончины, до последней встречи в Малом зале ЦДЛ, до траурной повязки на руке, до стояния рядом с ним в последний раз, с его замечательным и таким отрешённым в этот час лицом... догнали строчки... нахлынули... какая страшная цена, но какие строчки!!!

Обложка книги Валентина Берестова «Про машину» с автографом: «Дорогому Мише Садовскому мое самое новое стихотворение для детей», 18.X.72.

А пока... мы расстаёмся ненадолго... Он уже тогда, совершенно очевидно, знал этот секрет, что не бывает поэтов плохих и хороших, я-то не знал ещё! И в ответ на мою, наконец, вышедшую в свет детскую книжку, он дарит моей дочери Ларисе свою с трогательными словами и подписью "Валистов Белистов". Потому что "Вот девочка Марина, а вот её машина" именно "написал Валистов Белистов – это поет такой!" – поведала она ему, автору!
Так и вошёл в нашу жизнь, в семью, теперь уже в третьем поколении, Валистов Белистов.

Из глины сделаны божки,
Им от людей влетело:
Обломок тела без башки
Или башка без тела.

Видать, в один прекрасный день,
Не допросившись чуда,
Их били все, кому не лень,
Как бьют со зла посуду.

— И вы все какие-то суетливые, меркантильные. Сейчас другие поэты, может быть? Мы все любили друг друга, поддерживали, читали друг другу, помогали... – огорчается Берестов.
— Наверное, вы правы, Валентин Дмитриевич, но ведь книжку в издательство не берут, потому что не член Союза (писателей, имеется в виду — М.С.), а в Союз не принимают, потому что книжки нет...
— И вот вы хлопочете, хлопочете все... – меня начинает раздражать его инфантильность, и я иду в наступление:
— Вы же сами рассказывали, как вас в люди выводили – кто? Маршак, Чуковский и Алексей Толстой, да Анна Андреевна – ничего себе!
— Но мы как-то больше о стихах пеклись... у вас же книжки выходят...
— Выходят... – с грустью соглашаюсь я, – выходят... (какой кровью) – в скобках, потому что это не вслух, это внутри.
— А вот давайте по гамбурскому счёту – от кого сколько детских стихов останется?! Только скидок – никаких. – И он берёт книжки своих любимых Маршака, Чуковского, Заходера, потом Барто.... ну, и себя, и меня... читает вслух стихи, да не просто читатет, а голосами авторов, на это он величайший мастер – артист-пародист просто! Всем достаётся – Берестов строг необыкновенно: – Английские сюжеты не в счёт – только свои, оригинальные стихи, – рубит основательно, зато какая изба детской поэзии вырастает на глазах. Ведь я и не задумывался, сколько замечательного написано!
— Нет, Валентин Дмитриевич, меня считать не надо – я всего-то ничего издал!...
— Не в этом дело! – у Берестова свой подход. – Вот "Записная книжка" и "Новый Бант" – это, наверняка, уже два... Это же много... – я очень сомневаюсь. Молчу. Берестов – это Берестов. Но мне кажется, что ему неудобно оставить меня вне будущего...
Стихи эти давно лежат в "Мурзилке" – ни слуху, ни духу... и в издательстве лежат... "Главное для писателя, – говорил Хэмингуэй, – долго жить! Чтобы дождаться выхода своих произведений..." Это он, которому договора американских издателей ещё в его бытность в Европе гарантировали выход в свет его прозы в течение 60 дней!..
— Вот мы и хлопочем, — внутренне оправдываюсь я... Мне хорошо здесь с ним, Валентином Дмитриевичем, за журнальным столиком, заваленным рукописями, книгами, газетами – тут нашлось место для двух кружек без блюдец с крепким чаем, и ничто нам не мешает – ни суета, о которой мы говорили, ни телефон, который прерывает, ни жена, которая немножко ворчит...
— Уже поздно, Валентин Дмитриевич, я пошёл!
— А стихи мне оставьте! – я протягиваю. – Хотя нет, не надо... – я расстроен – не понравились. — Я их и так помню! – я сомневаюсь – не может быть!..
Но через несколько дней меня "ловит" между этажами на лестнице в издательстве главный редактор "Мурзилки" и просит зайти.
— Мы решили опубликовать ваши стихи. Это большая ответственность... – и ещё что-то в этом роде... ответственности...
"Что же случилось с ним?" – ломаю я голову. Что заставило его наложить на меня "такую ответственность" в атмосфере откровенного недружелюбия, которое я ощущал каждой клеточкой так остро, едва входил в их редакцию. И сам он, вечно озабоченный, наверное, "государственными заботами" (всё же главный редактор!), и некий прилипала из редакции — молодой человек, манерно растягивающий слова и откровенно опускающий взгляд, и две солидные литературно опытные в деле "не пущать" дамы...
Говорят, Георгий Товстоногов — “великий мыслитель”, частенько начинал репетицию в своём Большом драматическом театре в тогдашнем Ленинграде вопросом: "Что новенького в террариуме единомышленников?" Не слышал, с чужих слов повторяю, но очень остро и точно... так что же случилось?
И некоторое время погодя, мне становится стыдно за то, что я подумал, уходя от Берестова, когда он не оставил мои стихи. Случилось. Пришёл Берестов в "Мурзилку" и, как доносит легенда, сказал буквально: "Я такого поэта нашёл!" И стал на память читать:

С красивым
Новым бантом
По улице
Хожу.
Красивый
Новый бантик
Всем людям
Покажу.
Играть и петь
Не буду.
Не буду
Есть и пить,
А буду,
Буду,
Буду
По улице ходить!

На что редактор, не смутясь, ответил: "Так у нас есть эти стихи – вот они! " – и вытащил из ящика стола.
А Берестов читает ещё и "Записную книжку". Каким же авторитетом пользовался он, чтобы пробить эту стену!
Тут-то всё и началось, когда вышел номер! Советский читатель писал много писем в редакции. Особенно читатель пенсионного возраста. И вот я приглашён снова в кабинет главного редактора, и он показывает мне письмо заслуженного, кажется, полковника прямо в ЦК партии по поводу моего стихотворения. Возмущению его нет предела: чему же это автор и журнал учат советских детей! Не есть, не пить! Бездельничать и бахвалиться!.. А письмо для ответа на ковре переслали в журнал. И что делать? "Он, конечно, дурак, — доверительно сообщает мне... (нет, не буду я называть имя моего редактора, не буду...), — но прислушаться-то надо!" Разве я не прав, что не называю его имени...
И "Литературка" не промолчала! Какая честь – вместе в Заходером "раздолбали" меня опять за... формализм... От души порезвилась подающая надежды критекесса. Она открыла своё лицо много позже, когда, в пору разгула свободы, стало всем ясно кто есть кто и какого он цвета. Она оказалась чёрно-коричневого.
Но Берестов — это Берестов. Он был оскорблён – его любимые стихи оклеветали. Он умел быть жёским и язвительным, когда отстаивал свои принципы и свою честь. И та же "Литературка" не могла отказать ему в целой полосе! Он, тихий, мягкий и доброжелательный умел быть победителем сильным и бескомпромиссным.
Да посмотрите на его лицо, на его улыбку! Даже фотография через столько лет излучает доброту, расположенность к людям и радость, что он видит мир!.. Мне кажется, ему самому иногда было трудно оттого, что столько в него Господь "уместил" всего этого, и он старался делиться со всеми, и раздавал, раздавал себя. Это происходило, как мне представляется, помимо его воли, стихийно. Он прекрасно осознавал своё богатство и, как заведено во всём цивилизованном мире, делился с менее удачливыми и менее одарёнными – это был естественный ход его жизни, его предназначение...
Господи! Издательство вдруг зашевелилось! Это после публикации, что ли? Судьба! Послали мои стихи на рецензию... Валентину Берестову (!)... И вот его ответ:
"Уважаемая товарищ Покровская! (Ксана Покровская — редактор книжки "Лесные бусы" – изд. "Советская Россия", 1968 год) Думаю, что в данном случае речь должна идти не об отзыве (стихи Мих. Садовского говорят сами за себя), а о делах практических: о заключении договора, подборе художника, работе с автором над редактированием отдельных стихотворений. Часть этой работы я попытался сделать..." и т.д.
И это абсолютно непрактичный Валентин Дмитриевич!.. Недаром же он писал:

Нет ничего прочней,
Чем битая посуда.
Что происходит с ней?
С ней происходит чудо.

Хрупка и коротка
И стоит очень мало
Жизнь чашки и горшка
И звонкого бокала.

Зато у черепков,
Осколков и обломков
В запасе даль веков,
Признание потомков.

Какой же у него взгляд проникающий в даль! Этот "Новый бант" и до сих пор жив. А сколько раз его печатали! Господин полковник, глашатай советской морали, как Вы себя чувствуете?
Так и вышла моя книжка под редакцией Валентиина Берестова, а у меня ещё одна память от него: сборник стихов "Дикий голубь" с подписью мне "От злого редактора"...

Обложка книги Валентина Берестова «Дикий голубь» с автографом: «Михаилу Садовскому на добрую память о злом редакторе», 1.II.65.

Ну, проще всего бы набить эпитетами промежутки между стихами Валентина Берестова – всё бы правдой слушалось, и память была бы о нём – да не с руки мне. Стыдно это. Стихи не бывают, как и поэты, плохие или хорошие... помните... и не нуждаются стихи ни в каких эпитетах... это о другом совсем...
Я никогда не посмел назвать его без отчества, хотя и более молодые жужжали вокруг: "Валя, Валя, Валюша" и по плечу хлопали, а он меня "на Вы", по имени... Это я сейчас только как-то обнаружил – ничто не мешало дружить... и когда хорошо было, и когда трудные дни накатили и у меня, и у него... На другую квартиру он переехал... и снова до ужаса неустроенный быт... и семья расползлась, и не всё мне нравилось, порой, что его заставляли делать... печатать...
Но вот выходили его книжки – и радость, радость... Проза какая! Его любимой пустыней пахнет! Солнцем в накалённом песке... "Государыня пустыня", "Приключений не будет" и "Мастер птица", в которой моя любимая берестовская сказочка "Злое утро"... А Валистов Белистов спрашивает рецензию на неё уже у младшей дочери – и теперь в подарок ей за откровенность (конечно, в превосходных степенях) новая эта книжка!
Так, шаг за шагом можно восстановить годы дружбы... но только... потом, а когда живёшь – живёшь...
И не восстановимо где... но они вдвоём с поэтом Николаем Васильевичем Панченко, ещё одним моим старшим другом (замечательный он поэт и человек!), договариваются о походе в Калугу. Не о поездке, а так, по-толстовски, пешком. Я не смотрю на них, а любуюсь: у Берестова такие руки! Пальцы утончённые, длинные, а Панченко весь иконописен – какое прекрасное лицо, и говорят они так неспешно, вкусно... Оба они калужане, и в дорогу берут ещё своего товарища, художника Лёву Токмакова, а мне так хочется с ними, я так люблю их стихи и рисунки, но, видно, это посещение родины, как исповедь, настолько интимно, что... стоит же мне заикнуться и возьмут, уверен, но то самое сверхчувство и удерживает от опрометчивого слова... теперь жалею, а тогда невозможно это было, наверное, разве перенесёшься назад, чтоб воссстановить...
Ну, недаром:

Нет ничего прочней,
Чем битая посуда...

И снова судьба приносит на стол Берестову уже мою прозу из другого издательства... (везло же мне!), а он, как всегда, по гамбургскому счёту... и вдруг получаю рецензию (до того момента я не знал, что повесть у него):
"Кажется, повесть "Настоящий гром" – первая проза детского поэта Мих.Садовского (сохраняю, как в оригинале — М.С.). Это несколько эпизодов из жизни шестилетнего москвича, эвакуированного во время войны в далёкую уральскую или сибирскую деревеньку..." И много в этой рецензии хорошего, чему и сегодня хочется верить... через тридцать лет... и вывод замечательный... "Мне кажется, что повесть заслуживает публикации..." – и далее в конце: "Словом, образ "настоящего грома" по-моему ещё не исчерпан. Им началась книга, им её следует и завершить." Словно он знал, что есть уже продолжение! Но продолжение было слишком "толстым", что требовало "твёрдой обложки", а это Госкомитет по печати тогдашнего Советского Союза давал только большим генералам от литературы... тут и авторитет Берестова был бессилен. Кто он в конце концов для них... и в секретариат (Союза Писателей — М.С.) ещё войти отказался...
Если бы я писал воспоминания о Валентине Дмитриевиче Берестове – другое дело. Мне хочется дать его портрет. Описывать – неблагодарное занятие, ибо "мысль изреченная – есть ложь", а поступок – неуязвим. Я же не трактую поступки. Вот они. А они, эти поступки, — Берестов Валентин Дмитриевич.
Меня всегда поражало этакое люмпеновское "интеллигент в очках" – этакий хлюпик, негега-маразматик, так нам преподносили захребетников, сидящих на шее рабочего класса, и вот необыкновенные примеры стойкости истинных интеллигентов, моих близких, знакомых, — и добровольцев на фронте, и безвинных стоиков сталинских лагерей, которые имели силу невероятную не отрекаться от своих убеждений, и ничто не могло их ни заставить, ни соблазнить сойти с этой стези.
И вот всю мою жизнь Валентин Дмитриевич ведёт меня своими стихами:

Даль степная в знойной дымке тонет,
Раскалённый воздух недвижим.
Не поймёшь хохочет или стонет
Дикий голубь голосом грудным

Чуть примолк и начинает снова.
И зовёт меня в степную даль.
И душа по-преджнему готова
Всё принять – и радость и печаль.

Много печалей выпало на последнюю четверть его жизни, да не заслонили они его от мира и мир от него. И потому, когда меня прокатили в очередной раз на приёмной комиссии в Союз Писателей с рекомендацией Валентина Берестова, он сам поехал на её заседание и... Он отказался потом войти в Секретариат – неправедные дела там творились, а я побил, наверное, рекорд Гиннеса: 22 года меня принимали в это творческое учреждение... никто не верит!
А он так переживал творящееся вокруг:

День настал,
И вдруг стемнело,
Свет зажгли. Глядим в окно.
Снег ложится белый-белый...
Отчего же так темно?

Он поэтически предвидел:

Беде не поможешь, кричи не кричи, -
Журят крикунов пожилые грачи.
Возможно, что мы беспокоимся зря.
Обычно за ночью приходит заря.

Предвидел всё и безжалостно ставил диагноз:

Один укол стального жальца.
Анализ крови сделан мне.
Он, правда, высосан из пальца,
Но убедителен вполне.

Сердце не выдержало, и никто спасти не мог... Во время войны, в эвакуации, когда он, подросток, страшно болел и болезнь усугублялась бескормицей, его спасал Корней Иванович, любовь к которому была им так замечательно и не однажды опоэтизирована:

Нам жалко дедушку Корнея:
В сравненье с нами он отстал,
Поскольку в детстве
"Бармалея"
И "Мойдодыра" не читал,

Не восхищался "Телефоном"
И в "Тараканище" не вник.
Как вырос он таким учёным,
Не зная самых главных книг?!

Но, наверное, наступает такой возраст, когда никто ни спасти, ни помочь не в силах...
Одна из наших последних встреч в музее Маяковского. "Магистраль" – литературное объединение, из которого вышло много известных поэтов, прозаиков, отмечает юбилей... Уже нет основателя её — поэта Григория Левина... Берестов пришёл с опозданием... у него одышка, ему тяжело долго сидеть, а магистральцы по привычке многоречивы... но он обещал присутствовать и выступить... Я подхожу к нему в перерыве:
— Валентин Дмитриевич, извините, не помню подарил ли Вам новую книжку, хочу исправить оплошность...
— "Бобе Лее"? – перебивает Берестов, — подарили!..
— Вы помните название? – я всё никак не могу привыкнуть к Берестову за столько лет.
— Конечно, – спокойно возражает Валентин Дмитриевич. – Эти стихи стоят того, чтобы их запомнить. – И я чувствую, что у меня комок в горле — сколько же лет им не давали ходу...
А ведь он нас всех предупреждал ещё за двадцать лет до разгула нынешней свободы:

Ты не сразу бросаешь арену
И не сразу подводишь черту.
Три попытки даются спортсмену
Для того, чтобы взять высоту.

Неудача, но ты не в убытке:
Снова близок решающий миг, -
Ты готовишься к третьей попытке,
Наблюдая попытки других.

Разбежался, взлетел и – готово!
Возвещая о новой борьбе,
Выше ставится планка. И снова
Три попытки даются тебе.

А не вышло (попытка – не пытка!),
Стиснув зубы, готовься и жди.
Если вдуматься, третья попытка
Остаётся всегда впереди.

Вот передо мной лежат его книжки с автографами. Их много – и детские, и взрослые, стихи и проза, сказки… и по ним восстанавливаются годы, пройденные рядом…
Спасибо судьбе, которая дарит таких друзей, с которыми не расстаёшься никогда.
Никогда, в буквальном смысле.


Автор статьи: Михаил Садовский,
уникальные иллюстрации предоставлены автором.
Опубликовано 21 июня 2004 года.



Присоединяйтесь!
Солнышко в ВКонтактеСолнышко в FacebookСолнышко в TwitterСолнышко в YouTubeНаписать письмо
«Солнышко» - избранное
 • Семья - единство помыслов и дел
 • Наша дружная семья
 • Как мы выбирали имя малышу
 • Поэзии солнечной нежные звуки
 • Лучик солнца в волосах
 • Химия для малышей
 • География для малышей
 • Экономика для малышей
 • Физика для малышей
 • Математика для малышей
 • Английский для малышей
 • Природоведение для малышей
 • Зоология для малышей
 • Этикет для малышей
 • Солнечная мастерская
 • Блюдо для моего Солнышка
 • Солнышко путешествует
 • Солнечная песня
 • Солнечные частушки
 • Солнечная сказка
 • Солнечные батареи
 • Солнечные дети
 • Почемучка
 • Карандашик
 • Детские стихи
 • Частушки
 • Говорят дети
  Главная   Призотека   Игротека   Фильмотека   Умнотека   Методитека   Кладотека   Семьятека   Празднитека   Мастеротека   Библиотека   Солныштека   Беседотека  
 Конкурсы  Игры  Комиксы  Мультфильмы  Видеоролики  Календари  День рождения  Квесты  Раскраски  Поделки  Смекалочка  Азбука  Стихи  Загадки  Этика  География  Экономика  Химия  Частушки  Ноты  Аудиокниги  Стенгазеты  Портфолио  Медали  Дипломы  Сертификаты  Новогодние костюмы  Имена  Копилка опыта  Рецепты  Причёски  Путешествия  Мама-рукодельница 
  Карта сайта   О проекте   Реклама   Авторам   Награды   Отзывы   Архив   Наши баннеры   Сделать стартовой   Поставить закладку   ЧаВо   E-mail  
Лауреат конкурса Премия РунетаЛауреат национальной Интернет премииПобедитель конкурса Золотой сайт
© 1999-2018, портал «Солнышко» solnet.ee Перепубликация материалов без письменного согласия редакции и авторов запрещена
solnet® — зарегистрированный товарный знак. Все права защищены и охраняются законом.

Сервер: fiber.ee

Рейтинг@Mail.ru       Индекс цитирования